- Господь милосердный, еще один день в этих гребаных прериях! - возопил Самсон Уиллер, выдыхая густое облако терпкого дыма своей папиросы.
Эзра Морган, все еще стучавший ложкой по миске с кашей, у догорающего костра, сокрушенно покачал головой. Самсон жаловался на "гребаные прерии" каждый вечер, когда они устраивались на ночлег, и это перестало уже даже смешить. Всех кроме, пожалуй, Джедедайи Бриггса, который все равно хмыкнул в ответ на привычное нытье Самсона, потирая добытое в соседнем ящике с провиантом яблоко.
Все трое были членами небольшого отряда, призванного стеречь границы от покушения французов до тех пор, пока до места не доберутся повозки со строителями и ресурсами, чтобы построить здесь форпост. Бриггс был самым младшим из них, но даже он уже успел провести в рядах армии США целый год.
- Но хуже всего, что тут не только французы водятся, - Самсон погрозил Эзре папиросой. - Здесь неподалеку живут индейцы. Настоящие дикари. Эй, салага, ты хоть одного индейца в своей жизни видел?
Бриггс покачал головой, не переставая ухмыляться. Рассказы об индейцах, как и жалобы на прерии, были частью почти ежедневной вечерней программы Уиллера. Хорошо хоть истории каждый раз были разные. Наверное, вымышленные по большей части, но и то неплохо.
Джед укусил свое яблоко. Самсон принялся рассказывать об индейцах, с которыми встречался где-то на севере, но Бриггс слушал вполуха. Откинувшись на остов палатки, он позволил фантазии унести себя далеко в прерии, где несколько краснокожих охотников, облаченных в волчьи шкуры, гонят стадо бизонов, сидя на своих голых пятнистых лошадях.
Раздался свист. Бриггс приоткрыл глаза, и тут же увидел, как надкушенное яблоко в его руке взорвалось. Пальцы схватили яблочную пену, мгновенно окрасившуюся в кроваво-красный. Эзра, сидевший напротив с опустевшей миской каши, вдруг дернулся и упал лицом в золу от костра. Словно бы собирался встать, но споткнулся.
Звуки выстрелов достигли разума Бриггса одновременно с болью, и он сдавленно зарычал, прижимая к себе простреленную ладонь.
Солдаты вокруг повскакивали на ноги и схватились за ружья; Самсон поднял крик. Над лагерем пронесся вздох, и все пришло в движение: зашуршали палатки, зазвучали выстрелы, вспыхнуло пламя.
- В укрытие! В укрытие! На нас напали!
Кто-то схватил Бриггса за плечо и потянул за ящики с провиантом на вершине оврага. Секунду спустя вражеские пули прошили материал палатки, где Джедедайя только что сидел. Самсон хлопнул его по плечу и взвел курок.
- Не зевай, Бриггс! - он ободрительно кивнул и оскалился, поднимаясь в полный рост, чтобы разрядить свое оружие в нападавших.
Джед неловко цеплялся за свое ружье здоровой рукой: он едва ли понимал, в какую сторону стрелять: враги палили по ним из темноты, тогда как лагерь американцев таял в свете костров и факелов.
- Видишь их?
- Чертовы французы!
Самсон отбросил ружье, и Бриггс подал ему свое, собираясь перезарядить чужое, но не успел: совсем рядом раздался взрыв, и Уиллера отбросило на дно оврага в облаке пыли, щепок и кровавой яблочной пены. Уши немедленно заложило ватой, но глаза не подводили его: сквозь дым он увидел красный сюртук французского солдата, направляющего в его сторону пистолет.

Бриггс очнулся, когда свет стал нестерпимо бить в глаза. Блаженную минуту он пребывал в забвении, а потом почувствовал першение в горле и имел неосторожность закашляться. Грудь немедленно обожгло огнем, да так, что Бриггс взвыл. Во рту тут же появился привкус крови и оказалось, что ему сильно не хватает воздуха. Скрючившись, Джедедайя кое-как перевернулся на спину и смог даже сесть на колени. Ему понадобилось несколько минут, чтобы худо-бедно прийти в себя и наконец-то обратить внимание на то, что происходит вокруг.
А вокруг было лишь несколько тел. Взрытый взрывами овраг был усеян обломками, и снизу его не было больше видно ничего. Несмотря на свое состояние, Бриггс нашел в себе силы подняться на ноги и кое-как забраться наверх. От лагеря осталось немного. Что не было сожжено - то было разрушено или разграблено. Не осталось ни лошадей, ни оружия - даже того, что было при солдатах, но все же останки лагеря были полезны Бриггсу.
С помощью чьей-то фляги с виски и разодранного мундира он как смог обработал и перевязал свои раны и направился прочь, ведомый призрачной надеждой наткнуться на своих раньше, чем смерть догонит его. Но разум его затуманивался тем сильнее, чем дольше он шел, и в конце концов, когда  в голове Бриггса не осталось ничего, кроме тщетных молитв и ощущения зажатого в руке серебряного крестика, снятого с шеи, он совершенно сбился с пути. В какой-то момент ноги его подкосились, и Бриггс упал грудью на землю, но уже этого не ощутил.

В глаза снова ударил солнечный свет - это было видно даже сквозь закрытые веки. Зрачки сузились и, к своему удивлению, Джедедайя еще почувствовал от этого боль.
На фоне чистого неба он увидел перед собой человека. Его пристальный настороженный взгляд пронзал насквозь не хуже пули, засевшей у Бриггса в груди, и в любой другой момент он почувствовал бы себя голым под таким взглядом. Но сейчас ему было все равно, даже если бы он на самом деле оказался без одежды.
Человек был из индейцев - это было понятно уже хотя бы по цвету кожи и длинным черны волосам. Перед глазами всплыло лицо Самсона, травящего свои байки про жестоких дикарей, но даже это имело для Бриггса посредственное значение. Что такого с ним мог сделать индеец, чего еще не произошло? Убить? Что ж, это было бы милостью с его стороны.
В руке у Бриггса все еще был зажат серебряный крест. Он сжал кулак, чтобы это проверить, а потом нашел в себе силы, чтобы протянуть индейцу раскрытую ладонь. Чем был этот жест? Откупом, чтобы индеец забирал последнее ценное, что осталось и шел себе дальше? Попыткой купить свое выживание или - напротив, платой за прекращение мучений?
Мысли Бриггса путались еще сильнее, чем прежде. Он хмурился, болезненно пытаясь выразить какие-то комки своих воспоминаний словами, но он едва ли мог удержать сознание от прыжка в темноту, и не подумал даже, что индеец все равно не понял бы ничего из сказанного.

За то время, что индеец занимался ранами Бриггса, он то приходил в себя, то опять терял сознание. Время от времени он говорил что-то бессвязное или требовал ответов на вопросы, которые никак не мог задать. Успокоился Джедедайя, лишь когда все было закончено, и индеец оставил его отдыхать.
В следующий раз Бриггс проснулся только когда ночь уже расцвела. Часть черной степи вокруг была подсвечена отблесками пламени близкого костра, и Джедедайя с удивлением обнаружил, что все еще жив.
В горле опять запершило, и он снова закашлялся, избавляясь от сгустков крови. Дышать все еще было тяжело, но боль, хоть и продолжала пульсировать в такт ударам сердца, перестала быть такой обжигающей. Бриггс коснулся здоровой рукой груди и нащупал повязку - новую. Не ту, что он делал сам, и целью которой было только заткнуть в себе дыру, но, судя по всему, лечебную. Затуманенный слабостью взор выхвати неподалеку силует человека на фоне костра.
Память подкинула ему образ индейца на фоне ясного синего неба, и хоть разум Бриггса был замутнен, сопоставить эти события оказалось не сложно.
- Эй... - окликнул он, с трудом нащупывая голос и приподнял перевязанную руку, привлекая внимание. - Спасибо. Кто бы ты ни был. Спасибо тебе, что не бросил.
Что стоило этому мужчине просто пройти мимо или на худой конец вонзить в сердце умирающего свой нож? Но отчего-то он предпочел помочь. Помочь человеку, принадлежавшему стану врагов. Одному из тех, кто разорял поселки его сородичей и безжалостно их убивал, одному из чужаков, захватчиков, год за годом отнимающих у индейцев все больше и больше земель.
Что ж, выходит, Самсон со своими байками про жестоких дикарей совсем их не знал. Губы Бриггса тронула было улыбка, но на ум пришли мысли о том, где теперь есть Самсон Уиллер, бившийся с индейцами на севере, и где молчаливый Эзра и где все остальные, с которыми он бок о бок провел год свой жизни - насыщенный и сложный год, за который каждый из них не один раз оказывался в смертельной опасности. Но каждый раз все они оставались живы. До прошлой ночи.
- Ты никого больше не нашел, да? Живого.
Не так уж важно было, понял ли индеец смысл сказанного. Если он подобрал Бриггса, то, наверное, попытался бы помочь и другим, если кого-то можно было спасти. Но, очевидно, больше не повезло никому.
Джедедайя вжался затылком в импровизированную подушку из остатков палатки и зажмурился. После осознания того, что вопрос его физического выживания не стоит так остро как прежде, пришло понимание, что он совершенно не может представить свои дальнейшие перспективы. Должно быть, индеец покинет его, как только Бриггс сможет передвигаться самостоятельно. И тогда - куда он пойдет? Назад в ряды армии США? Если он вернется единственным выжившим из уничтоженного французами лагеря - многие ли поверят в его удачу? Воспитанные в яростном патриотизме военные скорее поверят в его трусость и обвинят в дезертирстве. Вернуться домой? Найти брата, с которым они никогда особо не ладили и попытаться воззвать к ответственности перед семейными узами? В успех предприятия верилось не слишком-то, особенно учитывая то, сколько сотен миль лежало сейчас между Бриггсом, уже год путешествующим по стране, и его родными.
Когда Джедедайя вновь открыл глаза, на него смотрело огромное черное небо, усеянное неисчислимым количеством звезд. Перед тем, как снова впасть в забвение, Бриггс подумал о том, что где-то среди этих созвездий обретались теперь Самсон и Эзра, и во всяком случае у них не было больше никаких проблем.

Бриггсу потребовалось некоторое время, чтобы собраться с силами перед тем, как он смог забраться на лошадь даже с чужой помощью. Неясно, что за повязку наложил этот индеец, но он явно понимал во врачевании, и даже при движении боль в груди оставалась терпимой. Чего нельзя было сказать об общей слабости, из-за которой он не мог ехать, не опираясь на холку лошади хотя бы одним предплечьем.
Когда они покидали место стоянки, Джедедайя несколько раз оборачивался до тех пор, пока разоренный лагерь не скрылся за горизонтом. Его не покидало ощущение, что он оставляет позади нечто очень важное, но облачить эти предчувствия в конкретные мысли он так и не смог.
Поселение индейцев возникло перед ними неожиданно: оно было расположено в долине нескольких холмов, и до времени было скрыто от глаз. При виде одинаковых на первый взгляд типи, разожженных костров и раскрашенных лошадей, Джедедайя напрягся. Он мог представить, чего ожижать белому среди индейцев, и эти предположения его совсем не радовали. Тем более, когда начали подтверждаться толпой зевак, быстро окруживших всадника и время от времени что-то выкрикивающих.
Наконец они остановились, и из всех выступил высокий крепко сложенный мужчина с тремя косами. Еще до того, как он заговорил, Бриггс понял, что его стоит опасаться в первую очередь.
Джедедайя беспомощно наблюдал за перепалкой двух индейцев, не зная, как себя вести, но когда в ход пошел нож, он непроизвольно сжал пальцы на веревке, бывший у лошади вместо поводьев, и крепче обхватил ногами ее бока, от чего кобыла нетерпеливо переступила с ноги на ногу. Бриггс мог себе представить причину конфликта, но вот о собственной роли в стане индейцев еще не подозревал. Так что нож, оказавшейся в руках человека, явно наиболее агрессивно настроенного из всех, заставил его насторожиться и прикинуть возможный путь к спасению. Скорее всего ускакать далеко в таком состоянии ему бы не удалось, но черта с два он так легко позволил бы себя заколоть, особенно после того, как его вернули буквально с того света.
К концу спора, когда ситуация, судя по всему, разрешилась миром, у Бриггса было такое чувство, что его изрешетили еще минимум дважды: у всех индейцев такое острые цепкие взгляды?
Только оставшись в относительном одиночестве и кое-какой безопасности, Джедедайя наконец спустился с лошади - осторожно и медленно, крепко хватаясь за седую гриву. Стоять было сложно, так что Джедедайя, не спрашивая позволения, опустился на колени, а затем тяжело уселся прямо на землю, привалившись спиной к опоре типи. Поездка, в другое время показавшаяся бы легкой прогулкой, отняла у него достаточно сил, и прежде чем индеец захочет сделать с ним что угодно еще, Бриггсу требовалась передышка.
Интересно, для чего он все-таки здесь? Очевидно, что белому человеку не место среди индейцев. Они представляют опасность друг для друга: суеверные дикари могут запросто прирезать бледнолицего во сне, а проходящие мимо селения американцы могут решить, что Бриггс в плену, и перебить здесь всех до единого. Этот человек определенно рискует, причем не только собой, и все же вместо чего угодно другого он предпочел строить диалог словам, а не оружием.
Бриггс вопросительно глянул на индейца, когда тот обратился к нему на своем родном языке.
- А... Как меня зовут? Джедедайя Бриггс - представился Джедедайя, копируя жест Четырех Медведей, но, подумав, что длинное чужеземное имя индейцу запомнить будет также непросто, как и белому, сделал акцент только на более простой и короткой фамилии: - Бриггс. Приятно познакомиться, Четыре Медведя.
Он прикрыл глаза не надолго, восстанавливая дыхание, а когда вновь открыл, то увидел перед собой обычное поселение. Как и любое другое в его родных краях, только дома здесь были сделаны из ткани и дерева, да стояли на голой земле. А люди занимались своими делами: каждый обеспечивал себе возможность пережить этот день, и лишь изредка бросали на него - белого человека - настороженные или любопытные взгляды. Только один человек - кроме Четырех Медведей - проявлял к нему повышенное внимание, и в отличие от индейца, встреченного в прериях, от него вовсе не ожидалось снисходительности.
- Интересно, как его зовут. Злой и Страшный Серый Волк?
Спросить об этом у Медведей Джедедайя не мог, потому что даже в теории не запомнил, какими словами тот спрашивал имя у самого Бриггса. Так что он просто размышлял вслух. То, что Четыре Медведя знал английский - хоть немного - значительно все упрощало, но тот факт, что вокруг, похоже, больше не было ни одного человека, способного его понять, несколько... нервировал.
Джедедайя поднял взгляд на своего спасителя. Судьба Бриггса по-прежнему зависела от него.

Совет старейшин в доме у Четырех Медведей произвел на Бриггса неизгладимое впечатление. В ходе разговора ему постоянно казалось, что он находится в каком-то ином мире, где-то не на той же самой земле, где существуют французы и Штаты. Даже это обычное собрание, лишенное практически всяких ритуалов кроме разве что раскуривания трубки выглядело как дьявольский обычай, и в купе с убранством типи, состоящим из шкур и костей, давало полное понимание того, почему белые люди считают индейцев дикарями.
Но несмотря на непривычный облик, речи старца были не менее - а возможно даже более - мудрыми, чем толки любого белого политика, и Бриггс, ответив на все вопросы, постарался как можно беспристрастнее рассказать о происходящих в этих краях боевых действиях. По крайней мере на данном этапе индейцы явно не были приоритетной целью ни у США, ни у Франции. И тем не менее безопаснее было бы держаться подальше и от тех и от других, ведь "если ты не с нами - ты против нас".
Действия шамана племени тоже вызывали у Бриггса трепет, если не ужас. Он не помнил, что Четыре Медведя делал с ним примерно все то же самое там, среди прерий под звездным небом, но если бы помнил и мог тогда сопротивляться - непременно бы попытался. Густой дым трав быстро наполнил жилище Матхотопа и легкие Джедедайя, и его начало стремительно клонить в сон. Улыбка в зеленых глазах индейца - это последнее, чем он запомнил о той ночи.

С тех пор прошло две недели. За это время Бриггс был пообвыкся с шаманскими ритуалами, вследствие чего был поставлен на ноги и худо-бедно вовлечен в повседневные дела селения. Конкретно сегодня он ​занимался тем, что отжимал белье, выстиранное женщинами. В отличие от Черного Бизона и многих мужчин племени, которые к нему прислушивались, женщины, к которым был приравнен по своему статусу Джедедайя, приняли его гораздо лучше. Мужская сила, пусть и ослабленная ранами, которые еще не до конца затянулись, все-таки была им полезна, а миролюбивый нрав и трудолюбие располагали к себе. Со временем от него даже перестали отгонять детей, из любопытства тянущихся к неизведанному. Не будучи способным рассказывать какие-нибудь будоражащие детское воображение истории (хотя таковых у солдата имелось в избытке), Бриггс мог развлечь их только свистульками, которых уже повырезал из ивовых прутьев в несметном количестве, да своим нательным крестом, ставшим уже достоянием детской общественности.
В основном с тех пор, как Бриггс почувствовал себя достаточно здоровым, чтобы заниматься чем-то еще помимо сна и отдыха в типи Четырех Медведей, он делал все то же, что делала в основном женская половина селения. Свежевал и разделывал принесенную охотниками дичь, стирал белье, учился плести корзины и вырезать посуду из дерева. Не то чтобы это был его собственный выбор, но присоединиться хотя бы к охоте или рыбалке, ему не позволял Черный Бизон.
Как понял Бриггс, этот индеец был в племени кем-то вроде главного воина - фигурой знаковой, выше которой стояли только вождь и старейшины. А еще к своему вящему неудовольствию ему приходилось считаться с мнением Матохотопо, так как они, как выяснил Джедедайя, являлись братьями. У Бизона были жена и ребенок, и в отличие от всех остальных детей, на которых Татанкасапа не мог повлиять, им было запрещено даже приближаться к белому человеку. Черный Бизон называл Бриггса не иначе как "витко", и всякое его обращение сопровождалось смехом со стороны остальных индейцев. Джедедайя не знал, что означает это "витко", но подозревал, что ничего хорошего.
В любом случае он был не в том положении, чтобы выяснение отношений было уместным, так что Бриггс сносил все уколы Бизона в свою сторону молча и просто старался пореже попадаться ему на глаза.
Джедедайя был отослан подальше от селения с самого рассвета, и утро это задалось уже тем, что Бизон по пути ему не встретился. Вертя в пальцах очередную ивовую свистульку, он сопровождал женщин, намеренных заняться стиркой, к ручью, и вокруг него - то дальше, то ближе - бегали дети. Среди них, что удивительно, находился и Маленький Волк - сын Черного Бизона, а чуть впереди с большой корзиной в руках шла его жена.
На берегу задача Бриггса состояла в том, чтобы принести женщинам годные для отбивания ткани камни, а затем - в том, чтобы как следует отжимать выстиранное и складывать обратно в корзины. Молча женщинам не работалось, и они часто пели - то по одной, а то хором, и Бриггс заслушивался их голосами, раз за разом скручивая белье в крепкие жгуты. Рука все еще беспокоила его, но с нехитрым заданием он справлялся неплохо.
Дети играли неподалеку, время от времени перекрикиваясь со своими матерями. Маленький Волк был у ребят заводилой, и в его суровом личике отчетливо проскакивали строгие отцовские черты. Ребятня уходила все дальше  по течению, где ручей резко уходил вниз небольшим водопадом и образовывал заводь под холмом. Женщины пели, Бриггс укладывал в корзины белье.
Раздался визг. Джедедайя поднял голову и увидел, как маленькая индейская девочка кричит, указывая пальцем на водопад, а мальчишки что-то вопят, толпясь на краю оврага. Маленького Волка среди них не было, и этот факт отчего-то насторожил Бриггса гораздо сильнее, чем мог бы. Кто-то из женщин спросил у детей, должно быть, о причине криков, и, услышав в ответных возгласах имя сына Черного Бизона, Бриггс вскочил на ноги и бросился к обрыву.
Маленький Волк с головой ушел под воду и едва барахтался, безуспешно стараясь приподнять над поверхностью хотя бы лицо и глотнуть немного воздуха. Джедедайя спрыгнул в заводь. Ему оказалось где-то по грудь, но не сделав и шага, Бриггс почувствовал, как его ноги вязнут в илистом дне. Понятно, почему мальчишка не мог выплыть: он просто не чувствовал под ногами опоры, от которой можно было бы оттолкнуться. Подхватив Маленького Волка на руки, Джедедайя с трудом вытащил его из заводи, оставив на дне оба своих кавалерийских сапога.
Мальчишка не дышал и был бледен как смерть. Из столпившихся вокруг женщин к ребенку бросилась его мать. Крича что-то на своем, она хваталась то за Бриггса, то за сына и, пока Джедедайя пытался вернуть к жизни Маленького Волка, не переставая повторяла одну и ту же фразу: то ли просьбу о помощи, а то ли молитву.
Спустя минуту, растянувшуюся, казалось, не меньше чем на целый час, Маленький Волк наконец-то вздохнул. Бриггс перевернул его на живот, помогая выплюнуть воду, а потом уступил матери, а сам тяжело уселся на траву. Его немного трясло, и казалось, что мокрым он был уже не от воды, а от нервной испарины, покрывшей все его тело.
Переполох у ручья привлек внимание индейцев в поселке, и Бриггс увидел, как среди прочих с вершины холма спускается Черный Бизон.

Объятия Бизона оказались такими крепкими, что у Бриггса снова заныла рана, и не менее неожиданными, чем видимо был поступок Джедедайи для самого индейца.
- Да брось, - сдавленно проговорил он, неловко хлопая гиганта по плечу. - Любой на моем месте поступил бы также.
Бриггс сказал это просто так, по привычке, и лишь позже подумал что, наверное, не любой. Не любой белый не задумываясь ринулся бы на выручку ребенка вражеского племени, даже находясь в положении Бриггса. Тем не менее такая яростная благодарность его слегка озадачила. Но в миг переменившееся отношение к нему Черного Бизона не могло не потешить самолюбие, даже в такой ситуации.

Вечерний праздник оказался первым подобным действом, на котором присутствовал Бриггс - до этого никаких ритуалов в племени не проводилось, не считая тех, что над ранами Джедедайи производил шаман на пару с Медведями. Зрелище пляшущих у огня полуголых людей с кожей цвета этого самого пламени снова нагнали на него мысли о чертовщине, но при этом Бриггс не мог оторвать от них взгляд. Их песни в подобном антураже пугали и завораживали одновременно, а громче и мелодичнее всех пел Черный Бизон, высоко запрокидывая голову. Подле него, прижимаясь к матери, сидел Маленький Волк.
Праздник окончился дарением Бриггсу вороного жеребца с большими белыми пятнами на боках, шее и голове. Этот конь принадлежал Бизону, и именно он передал скакуна белому воину, которого теперь, как перевел Матхотопо, называли Быстрая Вода. По неосторожности протянув для рукопожатия правую руку, Бриггс снова едва сдержал стон от мощной поддержки этого жеста со стороны Татанкасапы.
Празднество закончилось далеко за полночь, но сон к Бриггсу не шел. Когда костры были потушены, а люди разошлись по домам, Джедедайя отвел лошадь к типи Матхотопо и стреножил коня недалеко от рыжей кобылы, а сам сел неподалеку, стащив пару яблок, заготовленных для лошадей. В голове у него вертелось имя, которым нарекли его индейцы, события сегодняшнего утра и последних двух недель, и Бриггс совершенно отчетливо понимал, что все это время преследовал вовсе не те цели, которые должен был. По хорошему едва встав на ноги, он должен был попросить коня и оставить племя, поклявшись при первой же возможности вернуть им свой долг. Но вместо этого он, сам того не замечая, принялся завоевывать уважение членов племени и укреплять свои позиции в нем. Ни вождь, ни старейшины до сих пор не заводили разговора о том, что пришло время ему покинуть племя и вернуться восвояси, а сам Бриггс об этом словно бы позабыл. А теперь, ощутив искренне удовлетворение от признания в племени словно бы испугался этого. Как будто вдруг увидел свое отражение и вспомнил, что на самом деле не является индейцем, и ему не должно быть никакого дела до того, кто и как в племени к нему относится. Что до этого ребенка - ведь Джедедайя поступил чисто по-человечески, по-хрестиански. Действовал инстинктивно, и это не делает его особенным как минимум в намерениях. Этому учит религия, - и Бриггс машинально сжал в пальцах висевший на шее крест. Он не помнил, как пачкал его в крови плохо забинтованной руки, и, готовясь к смерти, почему-то отдал индейцу. Для него крест всегда оставался при нем, но до этого момента Бриггс об этом как будто забыл.
Медленно дожевав свои яблоки, Джедедайя решил найти Матхотопо, и повезло, что он застал его еще не спящим. На смеси английского и лакотского, не бес помощи жестов, Бриггс попросил по утру отвести его на место, где они впервые встретились. Джедедайя не знал, что именно он собирался там искать, но отчего-то считал, что непременно найдет то, что нужно.

На другой день Бриггс быстро собрал своего нового коня. Действительно быстро - с учетом седловки без спешки на это уходило минут двадцать с лошадьми армии США, клеймеными огнем на плечах. С этого жеребчика потребовалось только смахнуть пыль, да еще нужно было повозиться с непривычной уздечкой. Мысленно посетовав на то, почему индейцы не пользуются седлами и неловко взобравшись на черную спину коня, он был готов следовать за Матхотопо. Бриггс был молчаливым и хмурым; лицо его выражало напряженную задумчивость.

Дроги Бриггс не узнавал. Прерия казалась ему однотипной - куда ни глянь все одна и та же трава, одни и те же деревья, и было странно, как Четыре Медведя может безошибочно идти в нужную сторону. Сидеть на лошади без седла было не слишком удобно, и Джедедайя то и дело ерзал, стараясь расположиться так, чтобы хребет животного никуда ему не врезался.
Молчание Матхотопо Бриггс поддерживал, но любование природой было для него чуждым. Он был всецело отдан невеселым мыслям и мрачным предчувствиям. Наконец, прибыли на место.
Ответом на вопрос индейца о цели поисков послужило неопределенное движение головой и, не объясняя ничего, Бриггс направился прямиком в разрушенный лагерь.
Пробираясь среди его останков, Джедедайя старался воссоздать картину того дня. Свернув с тракта прошлым вечером, они углублялись в степь целый день - в основном пешими, лошадей в их отряде было немного. Незадолго до заката был отдан приказ расположиться на ночлег - никому из троих друзей не выпал сегодня жребий дежурства, так что они собирались наесться от пуза и хорошенько вздремнуть - насколько это было возможно, лежа на свертках из старых одеял. Бриггс четко помнил кровавое месиво на месте своей руки, выстрелы и крики, а вот дальше все было размыто. Картинка перед мысленным взором накладывалась на реальную, и Бриггс медленно ходил по разоренному лагерю, будто высматривая что-то именно в том, воображаемом мире.
Наконец взгляд его зацепился за книгу. Наполовину врытая в землю, она была пузатой и пожелтевшей от влаги, но целой. Бриггс перевернул ее форзацем вверх и увидел полустертую надпись: "Библия". Джедедайя неосознанно потянулся к кресту на шее, словно желая удостовериться, что он все еще там. Не то чтобы Бриггс был так уж сильно религиозен, и он никогда не имел своей карманной библии, эту он все же решил не оставлять в земле, а забрать с собой.
Последним местом, что он еще не обследовал, был овраг. Тот самый, у которого Бриггс, Уиллер и Морган как раз устроили свой костер в ту ночь. По обломкам ящиков Джедедайя даже установил примерное место, на котором сидел, еще ничего не подозревая, готовый медленно засыпать под сказки Самсона об индейцах.
Внизу не было практически совсем ничего интересного, но все же Бриггс, в отличие от Матхотопо, спустился и туда. Он не предал значения нежеланию своего краснокожего друга бродить по этому месту: приятного в этом было мало и без того, что говорила религия. К тому же ему и незачем было, Четыре Медведя уж точно не мог найти здесь ничего полезного для себя.
На траве не осталось следов того, что Бриггс куда-то передвигался, будучи раненым, и он с вялым интересом пытался предположить место, на котором очнулся. Обглоданные человеческие останки не поддавались опознаванию, и Джедедайя гадал, смотрит ли он сейчас на Самсона или Эзру. Бриггс измерял шагами овраг до тех пор, пока его не окликнул Четыре Медведя, и за сим словно очнулся.
- Что? - переспросил Бриггс, наконец выбираясь из оврага и принял из рук Матхотопо найденную им вещицу.
Надпись на ней гласила: "Дорогому Самсону от возлюбленной", и прочитав ее, Джедедайя изменился в лице, став еще более хмурым, чем был. Он сжал часы в кулаке и опустился на траву лицом к побоищу.
Библия и часы Самсона едва ли были теми единственными вещами, которые Бриггс хотел здесь найти. Не понимая, впрочем, что именно он ищет, Джедедайя ждал какого-нибудь знака. Какого-то документа среди груды мусора, дневника, послания - хоть чего-нибудь. Ему нужно было отыскать что-то, от чего можно было бы оттолкнуться в поисках своего дальнейшего пути, ведь срок, отведенный ему старейшинами племени, и в самом деле подходил к концу. Но ничего, кроме упования на господа, да памяти о прошлой дружбе это побоище ему не дало.
- Это часы моего друга. Где-то на востоке у него остались жена и сын. Здесь написано: "дорогому Самсону от возлюбленной". Я хотел похоронить здесь останки своих близких, но хоронить-то уже и нечего. Я даже не знаю которые из них чьи. Звери прибрали себе каждого.
Бриггс помолчал, потирая левой рукой запястье правой. Часы лежали под истрепанной библией тут же, прямо на траве. Сообразив, что все сказанное было сказано по английски, Джедедайя разъяснил индейцу то, что могло быть ему непонятно.
- Вождь говорил что-нибудь обо мне? - он поднял голову, глядя на Матхотопо внизу вверх. - Полагаю, мне надо скоро отбыть.

- Мой дом далеко на востоке. Да и не знаю, впрочем, стоит ли он до сих пор. Я родился в маленьком поселке недалеко от Рокфорда. Вполне возможно его уже сравняли с землей. Последнее время армия США была моим домом, но теперь если я туда сунусь - единственный выживший из всей этой резни, - - он обвел рукой побоище - боюсь, меня сочтут дезертиром. А это - смерть, от которой ты меня уже не спасешь, - Бриггс невесело хмыкнул и, шмыгнув носом, продолжил: - У меня есть брат, и последнее, что я о нем слышал - он собирался обосноваться где-то на берегу, подальше от всей этой суматохи на западе, но понятия не имею, что с ним теперь сталось. Я быстрее состарюсь, чем найду его. Да и мы никогда особо не ладили...
Джедедайя снова поднял глаза на индейца и вздохнул, подумав, что никогда еще ему не был так нужен собеседник, свободно говорящий по-английски.
- В общем, семьи нет. Дома - тоже.
Слова Четырех Медведей о том, что он всегда будет рад Бриггсу, тот, конечно, не воспринял в серьез, но все равно поблагодарил. Очередное очко в пользу того, что американцы очень мало знают об этом народе: чем бы ни был продиктован такой жест, его никак нельзя было назвать малодушным.
Они помолчали еще немного, пока Матхотопо не вырвал Бриггса из угрюмой задумчивости новым вопросом.
- Хм? Да, Библия. Здесь рассказывается о сотворении мира и спасении человечества божьим сыном. Ты умеешь читать? Писать? Или у вас это не принято?
Понятно, что Четыре Медведя не смог бы прочесть и слова из библии, но, задумавшись, Джедедайя припомнил, что не видел еще ни одного документа или какого-либо письменного изложения информации в племени Матхотопо. Разве что рисунки. Пожалуй, это очко было в пользу белых. Они провели некоторое время за изучением библии, и так бы и продолжали, если бы Четыре Медведя не обратил внимание на воронье карканье. Сам Джедедайя его едва ли услышал - настолько глух он был к голосам природы, но вот индеец, похоже, увидел в этом некоторый знак.
- Вряд ли они встанут со своих мест, чтобы надрать нам задницы, - заметил Бриггс, поднимаясь. Но протестовать, впрочем, не стал, и скоро они снова сидели верхом на своих лошадях. удаляясь от места былого сражения.
Было обидно уходить практически ни с чем, но, в конце концов, Джедедайя ведь не знал, что он ищет. В глубине души он надеялся обрести на этом месте некое просветление, понимание того, что ему следует дальше делать со своей новообретенной жизнью, но ничего подобного не произошло. Все, что он выяснил - это необходимость не забывать и не предавать свою веру, свое прошлое, а также... видимо отдавать теперь долг лакота за свое спасение. Примерно так истолковал Бриггс все свои находки и слова Матхотопо. Не то чтобы это было такой уж плохой перспективой, но все же что-то не давало Джедедайе покоя и тяготило его душу. Что-то, с чем он ничего поделать не мог - по крайней мере пока.
- Так что, - вконец завязнув в трясине неприятных размышлений, Бриггс встряхнулся, решив до поры отогнать их прочь и заговорил, чтобы отвлечься. - Лакота боятся мертвых? Или это Четыре Медведя их боится?
Бриггс хмыкнул, толкнув лошадь в бока, когда она задумала остановиться над какой-то особенно вкусной травинкой.

Бриггсу показалось забавным, что индеец с такой тревогой поспешил убраться подальше от места былой схватки, но после короткого пояснения решил больше не развивать эту тему из опасения наткнуться на какой-нибудь подводный камень вероисповедания этих людей из прерий. Несмотря на то, что его не спешили выдворять из племени, а Четыре Медведя и вовсе назвал его всегда желанным гостем, Джедедайя не исключал, что за какие-нибудь неосторожные слова или действия он может получить стрелу в бок или нож в горло. Так что ему следовало поменьше говорить и побольше слушать - как было с Черным Бизоном, на чьей лошади Бриггс теперь пересекал долину.
Он поудобнее устроился на конской спине, уже ощущая, что дальние поездки без седла для него будут иметь катастрофические последствия, но вслух ничего по этому поводу не сказал. Довольно было и того, что подобие уздечки из ничем не фиксируемой простой веревки каким-то образом не падало у коня изо рта несмотря на все опасения солдата.
К тому же не одному Бриггсу было любопытно как живут люди, которых он прежде не встречал. Рассказывать о боге, вере и сотворении мира Джедедайя - как и в общем-то почти любой американец - мог долго и обстоятельно. Но учитывая скудный словарный запас и отсутствие крепкого алкоголя, что затрудняло течение пространной беседы в равной мере значительно, пришлось обойтись короткими тезисами. Бриггс как мог доступно объяснил своему индейскому другу о сотворении мира, Иисусе Христе, Рае и Аде, а также о прощении, доступном лишь тем, кто верит.
-... Так что без веры в сердце человек будет обречен вариться в адовом котле, - закончил он, когда всадники подходили к ручью.
Возможность спешиться была встречена с радостью, в то время как необходимость карабкаться обратно на голую спину навевала неприятные эмоции. Кроме того что это требовало определенной сноровки, Джедедайя все-таки был еще не совсем здоров, чтобы запрыгивать на лошадь также легко и запросто, как это делал каждый второй лакота. Тем не менее было бы неплохо размять одеревеневшие ноги, и Джедедайя спрыгнул с коня, перекинув ногу через холку.
Он проследовал за Матхотопо, и тоже с удовольствием ополоснул водой лицо и шею. Наслаждаясь прохладой, Бриггс не сразу обратил внимание на то, что индеец подошел к процессу обыкновенного умывания с какой-то необыкновенной суетой. Похоже, он заметил косой взгляд белого товарища, и его заразительный смех заставил Бриггса улыбнуться.
- Что это ты делаешь? - Джедедайя кивнул на всего Матхотопа, полагая, что этот вопрос достаточно невинный, чтобы продолжать чувствовать себя расслабленно.
Он отошел от берега и уселся на траву. Всякий раз, когда Джедедайя так делал, руки сами собой тянулись к карманам. Обычно там бывал жевательный табак или сушеные яблоки. Ни того ни другого не водилось в карманах Бриггса уже давно, но привычка все еще осталась. Вместо чего-то, чем можно было бы занять рот и руки, Джедедайя нашел там только часы Самсона, да томик библии, который пришлось поправить, чтобы не впивался в бедро.
- Слушай. А вы не торгуете с белыми? Товары. Торговцы не заходят к вам? Я бы седло присмотрел.
Джедедайя выбрал травинку из тех, что подлиннее, и принялся растирать в руках зеленый колосок.

Джедедайя никогда не был богачем, но монетка-другая для того, чтобы обеспечить себя всем необходимым у него всегда водилась. Ни ружье, ни седло не стоили так уж дорого, однако из всей наличности при нем теперь были только никому не нужные часы, да потрепанная библия, не стоящая и цента. Если уж местной валютой в основном были шкуры животных, охота не была такой уж плохой идеей для промысла, однако...
Бриггс усмехнулся, недоверчиво принимая из рук индейца лук и стрелу.
- Вот если б ты мне ружье дал - я бы показал. Ружье - это да, с ним хоть на зайца, хоть на оленя, это я могу. А лук - я с ним пешком под стол ходил, и был он только для того, чтобы лягушек в камышах пугать.
Джедедайя неловко примерил стрелу к луку и попробовал натянуть тугую тетиву. Он говорил все это не с целью принизить боеспособность стрел и лука - кто ж не знал о том, сколько белых было найдено со стрелами, торчащими из спин, - но из тех только соображений, что настоящим боевым луком он не то что не владел, а вовсе сегодня впервые взял его в руки. Он не знал ни как правильно его держать, ни как при этом стоять, ни как целиться, ни как стрелять. Мог только представить, да если повезет - вспомнить, как и что делал со своей детской игрушкой.
Первая стрела, выпущенная Бриггсом в сторону указанной Матхотопо мишени, не полетела вовсе - она просто упала под ноги солдату, когда тот попытался произвести выстрел. Усмехнувшись самому себе и коротко глянув на индейца в ожидании увидеть на его лице то насмешливое выражение, каким он обычно сопровождал всякое незнание бледнолицым своих диковатых причуд, затем поднял стрелу и приладил снова. В этот раз выстрел удался, но стрела улетела совсем не далеко, а тетива больно ударила Бриггса по запястью левой руки.
- Черт подери! - выругался он, опуская лук, и поочередно встряхнул и правую и левую руки. Правая слушалась его неважно, и было больно удерживать стрелу, а вот на левую ему явно требовался один из этих широких индейский браслетов - теперь он явственно понял их назначение.
- Может я смогу работать на кого-нибудь из ваших, а? Чтобы мне заплатили. И я смог бы купить себе нормальное седло и нормальное ружье. И вот тогда-то мы и потягаемся в охоте, да верховой езде, - он покачал головой и на всякий случай пояснил, хотя едва ли Матхотопо мог не уловить сути с такой-то демонстрацией: - Не умею. Но я мог бы поставить капканы.
В принципе таким образом он тоже мог собрать пушнину на продажу. Да, это максимально неудобно и долго, но едва ли он быстрее овладеет луком в достаточной степени для того, чтобы подстрелить хотя бы зайца или койота.
- Еще я могу быть полезен как... Да как кто угодно. Могу выращивать... что бы вы тут ни выращивали, готовить, резать по дереву. Я уже умею плести корзины. Еще я могу быть переводчиком. Из вас ведь не многие говорят по-английски, и уж точно никто не знает его в совершенстве. Могу пасти скот. На голой лошади хоть и неудобно, но для этого дела сойдет.
Джедедайя снова усмехнулся. За жизнь ему часто доводилось подобным образом себя "продавать", и заниматься довелось тоже много чем. Он делал колеса на пару с семейством мастеровых, отливал пули и штыки, занимался земледелием и строительством, колотил телеги. Пожалуй, непревзойденным умельцем он был только в одном - работать под чьим-то началом, так что опыта в самых разных областях у него было довольно много.

Бриггс поправил повязку на лбу. День стоял жаркий, солнце палило во всю, и ему совсем не хотелось, чтобы в решающий момент пот заливал ему глаза. Лицо, руки и плечи белого солдата уже приобрели бронзовый оттенок, но голая грудь, долгое время спрятанная под повязкой, все еще оставалась бледной. Чуть правее и выше центра блестел участок новой розовой кожи, покрывшей след от выстрела. Он постоянно чесался.
Джедедайя стоял, опираясь на древко лука, один край которого был уперт в землю и с вялым интересом наблюдал за тем, как мальчишки гордо расстреливают мишени. Черный Бизон, хоть и перестал так предвзято относиться к Быстрой Воде, все равно посмеивался над неопытностью белого, пусть теперь и более дружелюбно. Основная часть мальчишек конечно же хотели выслужиться перед ним и перед Матхотопо как перед своими кумирами: пожалуй, никто в этом поселении не владел луком лучше, чем они. И, как бы глупо это ни звучало, Джедедайя тоже ловил себя на подобных мыслях Он уже смирился с тем, что собственный статус в племени лакота для него теперь представлял большую важность, чем поиски возможностей вернуться на родину, и тем не менее списывал такие свои стремления на то, что слишком много времени провел с этими мальчишками, и поневоле разделял их эмоции. Провожая взглядом лоснящегося от своей силы Черного Бизона, Бриггс то и дело себя одергивал.
У него ведь был план. Была цель, ради которой - пусть хотя бы в собственной голове - он вообще принялся учиться стрельбе. Он собирался настрелять пушнину для обмена ее на седло и ружье, но на самом деле чем больше времени он проводил за тренировками и чем чаще ему приходилось ездить верхом, тем больше он сомневался в действительной необходимости этих вещей. Конечно, ружья - это полезно, это куда смертоноснее луков и неплохо было бы приобрести несколько, да обучить индейцев владеть ими. Седло - это тоже неплохо, оседланная лошадь меньше устает, да и как ни крути - заднице в нем гораздо удобнее. Однако ни то ни другое больше не было необходимостью.
Так что этот экзамен нужно было пройти ради того, чтобы его пройти. Чтобы быть признанным стрелком и получить возможность заниматься ранее недоступной деятельностью, а также при необходимости иметь возможность дать отпор или защитить кого-то.
Очередь двигалась не быстро, но вот уже подошел и черед Бриггса. Мимо прошмыгнул Маленький Волк - более кучерявого мальчугана среди индейцев, пожалуй, и не встретишь, - и Джедедайя встал на позицию. Он был уверен в себе и своих умениях, так что спокойно ​натянул тетиву.
Точность ему еще предстояло оттачивать, но техникой он овладел быстро. Как и все мальчишки-лакота до него, Джедедайя тоже прошел экзамен, и пусть стрелы не торчали точно из центра каждой мишени, тем не менее ни одна стрела не пролетела мимо или не упала на землю между стрелком и целью. Бриггс удовлетворенно кивнул сам себе и встряхнул лук, улыбаясь Матхотопо, прежде чем уступить место следующему стрелку.
Это оружие было его собственным. Четыре Медведя сделал этот лук, попутно показывая бледнолицему технологию. Простой деревянный лук, стрелять из которого при желании можно было хоть палками. Большинство воинов лакота располагали более совершенными вариантами этого оружия, но Бриггс, как и большинство юношей, постигающих стрелецкую науку, обладал самым простым.
Он подошел ближе к своему учителю, пока подготавливались мишени: выгоревшие на солнце волосы стали еще светлее чем были, а протертые кавалерийские штаны в совокупности с некоторыми индейскими атрибутами в одежде смотрелись довольно несуразно, но тем не менее он уже гораздо больше походил на одного из племени.

Охотники вышли, едва стали различимы силуэты во тьме. Костры празднества еще догорали, кто-то не ложился, а юные охотники в сопровождении опытных мастеров, едва успев немного отдохнуть, принялись за свое ремесло. Бриггс шел в середине группы и старался передвигаться так бесшумно, как только мог. Отсутствие лишней одежды в этом, к слову, помогало, как бы ни сопротивлялся он тому, чтобы носить эту странную набедренную повязку. Глаза Бриггса быстро привыкли к темноте, но он все равно больше полагался на слух, стараясь не отставать. Ориентиром выбрал спину Матхотопо и старался не упускать ее из виду, пока охотники следовали к месту промысла.
Наконец процессия остановилась. Бриггсу не оставалось ничего, кроме как повторять за более опытными мужчинами, и его лук оказывался натянут не раньше, чем это делали Четыре Медведя или Черный Бизон.
Целью сегодняшней охоты оказался крупный дикий кабан, возящийся в земле большим мокрым рылом в поисках жирных червей. Дождавшись сигнала, Бриггс вскинул лук - ему предстояло нанести первый удар, от которого зависела дальнейшая судьба этого животного и успех охоты в целом.
Сучок под ногой Джедедайи предательски хрустнул при движении вперед. Кабан поднял голову в сторону звука и через мгновение сорвался с места.
Думая не головой, но телом, Бриггс тут же поднялся в полный рост и, сделав еще полшага вперед, на выдохе отпустил тетиву.
Охота началась.

Это было совсем не похоже на то, что знал об этом действе Бриггс. Ружье всегда убивало наповал; пуля никогда не оставалась торчать где-нибудь в боку животного, едва ли мешая тому передвигаться, и хватало одного-двух выстрелов, чтобы спокойно забрать с земли свою добычу. У лакота же все было по-другому. Когда капан наконец не мог больше двигаться, он был утыкан стрелами, лишь немногие из которых действительно нанесли животному серьезный урон. Но была в этом и положительная черта: добыча дольше оставалась живой, и к тому моменту, как до нее наконец-то можно было добраться с ножом, сердце зверя еще билось. А это значило, что его мясо будет гораздо чище того, что получено от мертвого животного.
Охотники расступились перед Бриггсом, и это означало, что он должен был закончить начатое. Джедедайя вынул из-за пояса одолженный у Матхотопо нож.

Кроме кабана охотники принесли в лагерь еще несколько птиц и зайцев. К тому времени, как они вернулись, солнце стояло уже высоко, и соплеменники встречали охотников восторженным кличем, добрым словом и кувшином воды. Летний зной и охотничье ремесло сушили глотку, язык и даже ноздри, но ни один из новоиспеченных мужчин не подавал виду. Что такое жажда и голод от полуночи до полудня по сравнению с тем, что волки могут обходиться без добычи неделю? - ерунда.
В свежевании и разделке туш участие принимало не в пример большее количество людей, чем бывало обычно, и сопровождалось это рутинное, казалось бы, действо необычайно приподнятым духом. Индейцы много разговаривали между собой, а вот Быстрая Вода, чем дольше он прибывал в обществе лакота, тем все менее разговорчивым
становился. Дело было не только в том, что он начинал лучше понимать чужой язык и необходимость звучания понятной речи хотя бы из собственных уст понемногу отпадала, и не в том даже, что каждый следующий его шаг на пути к укреплению позиций в племени отдалял его от возможности вернуться на родину. Несмотря на все его достижения и путь, пройденный от младенца-лакота до юного воина за такой короткий промежуток времени, он все еще чувствовал себя отрезанным от мира и лишенным своего места, словно рыба, выброшенная из воды.
Поскольку Бриггс все еще делил типи с Матхотопо, свою часть добычи он передал ему - все равно ей отправляться в один котел.
- Ну, что скажешь? Гожусь теперь в охотники? - Бриггс улыбнулся, обращаясь к действительному мастеру этого дела.
В ответ он ожидал услышать что-нибудь вроде "птиц в поле вспугнуть - сойдет", поскольку некоторое пренебрежении в отношении белого никуда не исчезло даже при всех его заслугах, но Джедедайя к этому уже привык и совершенно не обижался.

К тому времени, как торговцы, когда-то ожидаемые с таким нетерпением, все-таки почтили племя своим присутствием, седло Бриггсу уже не было нужно. Как и в случае со стрельбой из лука, было достаточно лишь практиковаться почаще, и скоро Джедедайя держался на голой лошади также уверенно, как прежде - на оседланной. К тому же при попытке однажды закрепить на своем коне меховушку, Бриггс едва не остался без глаза, так что  приучаться к седлу это животное намерено не было уже тогда.
И тем не менее сердце взволновано ухнуло в груди, когда Бриггс перевел взгляд с Матхотопо на группу белокожих людей на краю лагеря и стягивающихся к ним лакота. Джедедайя отдал Белому Перу недоделанную корзину и поднялся с места.

Торговцы встретили Бриггса как своего, и сразу стало понятно, что такую встречу они забудут не скоро. Среди своих эти ребята, бесстрашно пересекающие дикие прерии в поисках чужаков, слыли чуть ли не героями, и последнее, чего они ожидали - это встретить здесь земляка. Снова зазвучал в воздухе родной язык и привычный акцент, и Бриггс целый день не отходил от повозки, выслушивая всякие новости с родной земли, которые только могли принести торговцы. Да и захотел бы уйти - не отпустили, так велик был интерес к белому, свободно шагающему среди индейцев.
Джедедайя, пусть и был поглощен новой встречей, однако думал, что говорил. Вещал исключительно о себе, стараясь как можно полнее огибать все, что могло быть в его речи связано с бытом лакота, их обрядами и богами. Сам не знал, откуда возникло такое желание защитить чужую культуру, но отчего-то понимал: так будет правильно. Довольно и одного белого, посвященного во все таинства, не нужно больше, тем более если они уйдут со дня на день и пойдут с пьяну трезвонить об увиденном на каждом углу. Хватало и тех необоснованных страхов об индейцах, что и так витали слухами в белых городах.
Торговцы провели у лагеря полные сутки. Бриггс не возвращался спать в типи Четырех Медведей, а заночевал у костра американцев, не отказавшись угоститься виски. До поздней ночи не смолкали разговоры: Бриггс узнал, что США И Франция наконец-то заключили союз, и теперь большие политики наверняка снова заострят свой взор на Западе, где так не кстати враждуют между собой несколько индейских племен.
На утро торговцы засобирались в путь. Кроме новостей и сплетен от них Бриггс узнал также, что теперь, по окончанию в этих краях боевых действий в рядах американской армии наводят порядок, и в том числе разыскивают дезертиров, поэтому на вопрос о том, поедет ли Джедедайя с ними, тот пождал губы и на шаг отступил, прижимая к груди выменянное на лисьи шкуры ружье.
- Вы возвращаетесь к своим семьям, а моей семьей была армия. Не думаю, что она примет меня обратно теперь.
Торговцы, покачав головами, согласились. На прощание сказали, что будут рады видеть снова, а затем, убедившись, что все возможные обмены состоялись, и никому ничего больше не было нужно, парни тронули лошадей. Телега, скрипя, сдвинулась с места, и Джедедайя провожал их взглядом до самого горизонта, пока осенний ветер взрывал мурашки на его коже - прошедшая ночь казалась теплее, чем нынешнее утро.
За голой спиной вместо лука и колчана со стрелами теперь висело ружье на добротном кожаном ремне; на плечо Бриггс повесил патронташ. Он не был единственным из племени, кто решил обзавестись таким оружием, но, возможно, был первым, чья рука с охотой потянулась к ружью. Лук всегда выручит, но пули как ни крути быстрее стрел. Вдруг Бриггс почувствовал ожерелье из кабаньих клыков у себя на груди. Он сделал его давно и давно носил, и уже перестал замечать. Но отчего-то теперь оно снова показалось тяжелым, голые ноги вдруг замерзли на грубой земле, а сердце тоскливо сжалось.
Что ж, быть может, ангелы что-то перепутали, опуская его на землю, и случайно положили в колыбель дома Бриггсов вместо люльки из звериного меха посреди типи. Не похоже теперь, что Джедедайе было место на собственной земле, но взамен его радушно приняла эта. А как еще объяснить, что за несколько месяцев он вот так запросто стал среди индейцев своим и уступал войнам и мастерам племени лишь в той мере, в которой уступают им другие менее опытные собратья.

Джедедайя обернулся. Поглощенный своими мыслями, он не слышал, как Матхотопо подошел.
- Да, я... С удовольствием.
Где-то здесь, свежим осенним утром посреди полудиких прерий Бриггс сделал свой выбор. Как казалось - окончательный. Дорога ему - на запад. Не в составе пеших отрядов, зачищающих местность под флагами США, чтобы сделать ее своей. Но рука об руку с теми, кому приходилось из года в год неотвратимо отступать под натиском звездных знамен, чтобы сохранить по крайней мере свои жизни.
Принесенные торговцами новости оставили тревожный осадок - теперь, осознавая себя в числе лакота острее, чем когда либо, Бриггс это понимал. Но делиться опасениями не стал - никакой прямой угрозы не было, а вся тревожность базировалась на неясных предчувствиях, а возможно и вовсе была следствием встречи с отголосками своего прошлого. Гораздо более явственной угрозой была надвигающаяся зима, и вот, о чем следовало задуматься, ведь Бриггс еще не провел среди индейцев полный годичный цикл и было еще множество вещей, которых он не знал.

- Вы не взяли ружья, - отметил Бриггс, когда они с Матхотопо возвращались в его типи.
Черный Бизон во всеуслышание порицал оружие белых, когда чья-нибудь смуглая рука тянулась к диковинке, и большая часть воинов поселения к нему прислушалась. Бриггс едва заметил его выступление тогда, слишком поглощенный долгожданной встречей, но теперь вспомнил об этом, когда почувствовал на себе недоверчивые взгляды соплеменников. - Татанкасапа не прав. Традиции - это, безусловно, важно, но глупо идти на медведя с ножом.
Белое Перо, завидев отца, побежала к нему, сияя улыбкой, и протянула Бриггсу украшение на вытянутой руке - посмотреть, но не трогать. Джедедайя склонился над ним и покивал, разглядывая:
- Красиво, красиво, - сказал он, придерживая ружье.
- А у тебя что? - девочка ткнула пальцем за спину Бриггса.
- Это как лук. Только опаснее.
Белое Перо склонила голову и перевела взгляд на отца.
Не каждому взрослому доводилось видеть такое оружие, что уж говорить о детях. И хорошо, если бы никогда не пришлось, но мир не стоит на месте. И даже упрямым индейцам однажды придется сменить дерево на порох.

Следующие несколько дней прошли в сборах. Лакота работали быстро и слаженно - каждый знал что и как делать, Бриггс же снова был третьим лишним, но по возможности помогал всем, кому только могла пригодиться ненаученная помощь. Джедедайя наблюдал за тем, как складываются типи, исчезают кострища; как быт сворачивается и разбирается на составные части, чтобы поместиться на спинах крепких лошадей и оставить после себя только вытоптанное поле. Мог ли похвастаться такой мобильностью хоть один белый город или хотя бы поселок? - вот уж едва ли. Белые строят из камня, железа и крепкого дерева, их дома можно только разрушить, но не разобрать. И после этого скорее всего останется выжженный пустырь, да руины вместо поля, которое уже следующей весной вновь зазеленеет.
Несмотря на то, что подготовка к переселению происходила быстро, ее окончание все равно застало Бриггса врасплох. Когда пришло время отправляться, он заканчивал собирать седельные сумки, которые смастерил для своей лошади сам. К ним было приторочено ружье, внутри схоронились всякие личные вещи. А вместо всадника на лошадиной спине - как и у большинства других лошадей - располагалась поклажа из шкур, меха, утвари и всего прочего, что составляло индейское поселение. Этот переход был по больше части пешим.
- Далеко нам идти? - спросил Бриггс Четырех Медведей.

Странно было понимать, что они фактически не знают ни куда идут, ни как долго предстоит пробыть в пути. Бриггс представлял себе их миграцию несколько иначе. Как, впрочем, и сами стоянки - давно, в прошлой жизни, когда не был, наверное, еще даже солдатом. Племена индейцев он представлял себе более похожими на деревни, которые видывал на своем пути, а не вот так вот - несколько типи из шкур и бревен посреди продуваемой всеми ветрами степи. Но тем не менее лакота жили именно так, и вовсе при этом не бедствовали. Да и шли, как казалось, очень уверенно, поэтому не было ни одной причины сомневаться в том, что все пройдет хорошо - как и множество лет подряд.
Закаты сменяли восходы, разговоры уступали место молчанию. Чем дольше они шли, тем меньше хотелось резвиться детям и перешептываться - матерям. Одни только воины зорко следили за всем, что происходит вокруг. Старался и Бриггс, но монотонность пути время от времени заставляла его погружаться в медитативную полудрему - смертельно опасная оплошность, бывшая такой привычной, когда идешь в стройных рядах до зубов вооруженной пехоты армии США.
Однако - нужно отдать должное реакции солдата - крики и суматоха мгновенно выдернули Бриггса из размышлений. Он подтолкнул пятками своего вороного и встал лицом к реке, где-то среди других воинов, ощетинившихся стрелами. Ситуация напомнила ему о прошлой жизни и бытности солдата, вот только приказов, как он привык, здесь как таковых не было, и привести оружие в боевую готовность следовало повинуясь общему порыву, что Джедедайя и сделал, ловко вскинув заряженное ружье. Он плохо представлял себе, кем были эти люди по ту сторону стремительного потока, но наверняка друзьями они не были. В голове всплыли рассказы, что он слышал о жестоких кроу - возможно, это были они. Интересно, что было бы, попади Бриггс в руки им, а не лакота? Наверное, уже давно бы истлел.
Ружье качнулось в руках Джедедайи, и штык сверкнул серебром. Один из воинов по ту сторону реки вскинул голову, и его темные пальцы крепче сжали затертый деревянный ствол. Не только они теперь были вооружены. Пусть недруги лакота увидели сегодня лишь одного человека, владеющего железной дудкой, тем не менее это означало, что племя становится сильней.

К вечеру добрались до места.
Окажись Джедедайя здесь один и случайно - ни в жизни бы не подумал, что этот клок земли между редеющих сосен может являться местом для поселения целого племени. По-солдатски привыкший к длинным переходам и скудному пайку, Джедедайя, однако, оказался несколько разбалован оседлой жизнью (пусть и такой непростой, как жизнь на голой земле) и теперь, когда путь был окончен, сполна ощущал на себе все его последствия. Припомнились и первые впечатления от передвижения на голой лошади, и старые раны давали о себе знать неприятным ноющим чувством, да и в целом Бриггс чувствовал себя не очень хорошо. Готов был поклясться, что и многие другие члены племени предпочти бы передохнуть немного прежде чем начать обустраиваться, но никто, похоже, и помыслить об этом не мог - все сразу же принялись за работу, едва только успев разгрузить лошадей.
Снова все знали что делать, будто эти умения передавались по наследству, с молоком матери, и снова Бриггс, утолив жажду после наспех съеденной солонины, был готов стоять на подхвате у Матхотопо, который должен был руководить сборкой типи, пока Белое Перо разбирала поклажу.
Джедедайя не думал о том, что было бы удобнее соорудить себе собственный дом. Он так привык быть частью семейства Четырех Медведей, что не представлял себе, как это - быть одному. И хотя он был уже достаточно обучен всем бытовым премудростям, чтобы справиться в одиночку, все равно словно бы стеснялся этого, как будто мог считать себя членом племени только разделяя крышу с Матхотопо.